Петяев-Петяев: разговор с Петром и Павлом Петяевыми

Петр.
Но который сказал, что надо делать. Сказал: «Песен не будет!»

Павел.
Изначально не было такой концепции. Про песни не было речи.

Петр.
Нет, я так помню. Паша, а на тот момент мы уже жили в Москве (2015 год) пытался собрать ансамбль: там был барабанщик, гитарист, были мысли о басисте, была певица и был репертуар под женский, мелодичный голос. А я как-то пришёл на репетицию: типа я на саксофоне играю, может, я с вами что-то поделаю. Позже я подошёл к Паше, говорю: «Давай делать сами, не надо нам песен», — и мы выгнали певицу.

Учитывая, что певицей была моя беременная жена, она восприняла это как удар в спину, типа: «У нас с Пашей был проект, ты его разрушил». Она рассчитывала, что мы сейчас будем давать концерты, только басиста найти — и всё. Я это так запомнил.

Павел.
Может быть. Но конфликты у вас были, и по сути они не связаны с музыкой вообще. Это был повод. Я запомнил иначе. Антону, барабанщику, понравилось, и он предложил джемовать свободно. Так в 2015 году мы начали играть с Петром.

— Пётр, почему саксофон? Знаю, ты самоучка, и саксофон это не самый очевидный выбор.

Петр.
С подросткового возраста мы с Павлом увлекались рок-музыкой. Это был 1997–1998 год. Поначалу мы слушали тяжёлый металл — Metallica, Iron Maiden. Manowar — вот это был прям «king of metal». У нас был большой красный двухкассетный магнитофон, и мы включали его на всю квартиру. Родители, я, кстати, потом только оценил, ничего нам не говорили. Я вот Арсению (сыну), например, говорю: «Потише сделай». А у нас орало так, что… 

Павел.
Потому что батя также включал. Это была традиция. Когда батя ставил свою музыку, он тоже ставил на всю квартиру.

— Какую музыку он ставил?

Павел.
Разную. В зависимости от состояния. Классическую — Гендель, Бах. А бывает, домой приходишь — Высоцкий играет. Значит, всё, батя поддал.

Петр.
Родители давали карманные деньги, мы раз в неделю ходили на рынок и покупали какую-нибудь кассету. Параллельно слушали какой-то классический рок с подачи нашего дядьки. Панк-рок тоже был. Но мы почему-то слушали преимущественно металл. Ещё в школе, в молодёжной среде было разделение — панки отдельно, металлисты отдельно.

В 2000 году поступили в художественное училище. У нас был преподаватель — советский меломан, у него самая святая группа была King Crimson, и мы начали слушать прогрессивный рок. Но параллельно, на самом деле, мы уже начали слушать джаз. Потому что батя любил джаз. Просто, мне кажется, Паша не сильно в это погружался, а я не мог понять что-то в этой музыке… она странная. По радио «Россия» была передача… 

Павел.
«Бесконечное приближение».

Петр.
Да. Это уже я и училище закончил. Металл не слушал, слушал прогрессивный рок — Gentle Giant, King Crimson, Yes, Genesis… Это у меня был вышак.

Павел.
Маклафлина (John McLaughlin) мы ещё в училище слушали…

Петр.
Это, в принципе, фри-джаз уже, первый альбом его.

Павел.
Extrapolation… Ещё Mahavishnu Orchestra…

— Вы вместе учились? Где? 

Петр.
Да. Суздальское художественно-реставрационное училище. Но оно сейчас по-другому называется… филиал Санкт-Петербургского института культуры… что-то такое.

Павел.
Мы учились на живописном отделении — художественно-живописно-педагогическом.

Петр.
Именно джазом я увлёкся всё-таки лет в 25. Я служил в армии в довольно позднем возрасте. В 2010 году я вернулся — и меня перекрыло. Устроился работать охранником в парк развлечений, сидел в основном в будке на стоянке. Приезжали гости на каток и в кинотеатр, а я открывал шлагбаум. Помню, что у меня был телефон, ещё не смартфон, но какой-то интернет в нём уже был. Я почему-то прям погрузился в историю джаза. Читал с самого начала — начиная с 1917 года. Помню, пока я служил в армии, у меня было ощущение, что я скучаю по музыке, там её не было. Кто-то слушал на телефончике «вокруг шум, пусть так, не кипишуй, всё ништяк», и мы ходили строем, а я скучал по хорошей музыке — Хендрикс, Бах. Но почему-то пришёл из армии и начал слушать джаз.

Я хорошо помнил имена, факты и параллельно грузил этим всех своих друзей. В какой-то момент я переключил эту активность в интернет. В начале 2012 года я создал паблик в ВК — The Shape of Jazz to Come. В 2013 году я работал охранником, был художник и пропагандист джазовой музыки. В какой-то момент, прям помню, сижу на стоянке, что-то там листаю, смотрю — группа, по-моему, The Thing или Fire!, приезжает в Москву, а Павел уже тогда жил и работал в Москве. Я ему: «Гляди, Матс Густафссон (Mats Gustafsson) приезжает!». Меня осенило — всех этих ребят, можно, блин, послушать вживую. Прямо торкнуло!

Я склонен думать, что не человек выбирает свою судьбу. Нет такого, что я принял решение. Это действуют какие-то безличностные, надличностные программы, какие-то мощные движения. И эта тема фри-джаза каким-то образом в меня инсталлировалась как программа и попёрла.

И вот с 2013 года я стал ездить в Москву на концерты. На тот момент паблик хорошо развился, и все концерты этой тематики проходили через меня, ходил на эти концерты бесплатно. Я стал посещать все концерты в ДОМе, которые делал Кирилл Полонский.

Там был первый фри-джазовый концерт, на который я пришёл — это май 2013 года — группа Atomic, потом был Кен Вандермарк (Ken Vandermark)… в какой-то момент я понял, что я сажусь близко к тому месту, где саксофонист. И заметил, что слушаю я больше всего саксофониста.

Павел.
Тебя музыканты узнавали. Кто-то думал, что ты какой-то типа критик, кто-то думал, что ты тоже музыкант.

Петр.
Я на тот момент затаился. Понял, что хочу научиться играть на саксофоне. Фишка в том — ты сам сейчас свидетель — я люблю разговаривать, но этого я никому не сказал. Понял, что это какая-то особая тема, и не надо об этом… пока рано.

При том, что я общался с музыкантами, я себе говорил: «Ты должен попробовать сам». Девчонка мне говорила: «Петь, купи саксофон, давай уже!» А я всегда отшучивался. Но я задумал — два года в себе варил эту тему. Я не люблю учиться. Закончил училище, проучился два года в институте, бросил и пошёл в армию служить. Плюс, когда закончил училище, сразу стал писать картины, без всякого промежуточного этапа — такие, как мне нравится, и до сих пор пишу. А тут меня тормозило — саксофон, нет музыкального образования, какая-то конструкция, надо с преподавателем заниматься.

Петр.
Мы с Пашей выступили дуэтом. Это была большая выставка — около 100 работ, 4 зала. Особняк Голицына. Я подумал: если я делаю выставку, почему не сделать концерт? Дуэт Петяев-Петяев. Мы сыграли несколько вещей. Они у нас были где-то преднаписанные, и это не была свободная импровизация, потому что технически я не владел инструментом… Через неделю, был второй концерт, это уже делал Алексей Чичилин — цикл концертов «Фри». Был такой клуб НИИ — Наука и Искусство.

Павел.
Мне запомнился этот концерт. Там музыкантов было больше, чем слушателей. Нас очень позитивно восприняли, атмосферы критики не было вообще. Ты, может, не обращаешь внимания (Петру), но ещё недавно я помню день рождения во Владимире, и там была большая тусовка, и все смеялись над тем, что Петя купил саксофон. А тут я почувствовал… Я удивился, что все так позитивно отнеслись. Это было вдохновляюще.

— Интересно, как происходит работа внутри, взаимодействие с музыкантами. Чем их привлекает сотрудничество с вами? Вы очерчиваете какие-то границы?

Петр.
Это что касается песен. Так мы их не очерчиваем.
Мы собирались 1–2 раза в неделю в течение 2016–2018 годов. Потом как-то этот период репетиций у нас закончился. Но я думаю, уровень вырос за счёт этого. В конце 2019-го, в 2020 году, у нас расширился состав, но мы уже не репетировали, и в принципе музыка стала сильно свободнее. Это то, к чему я стремился.Сейчас это для меня является главным приоритетом — музыка, которая не написана. Тут как бы идея в том, что Павел придумал какую-то песню, он и мы в какой-то степени подчиняемся намеченному плану. А я люблю, чтобы не человек решал, что будет играть, а чтобы сама музыка решала.

Понимаешь? 

У тебя могут быть какие-то идеи, ты что-то хочешь, но ты слышишь — ансамбль начал звучать, и всё, вы уже играете, процесс запущен. И фактически я, когда играю, гораздо больше слушаю. Хотя это может быть не очевидно. Ты следишь за тем, что происходит. Это постоянное бдительное нахождение в моменте.

— В записанной музыке музыкант работает в рамках композиции. А здесь музыкант в большей степени обладает личностью и волей проявить себя?

Павел.
Ну почему, в поп- и рок-музыке многое зависит от музыканта. Это уже если оркестр играет по нотам, там меньше ходов, но и то есть. Даже с записанной музыкой у тебя много вариантов. Просто надо уметь.

Петр.
Я всё же считаю, что задача музыканта — подчиниться. В одном случае ты подчиняешься известному, а в другом — неизвестному. Ты находишься в незнании, но тебе с этим незнанием нормально.

Вот мы с тобой разговариваем. Ты не знал, как наш разговор повернётся, но что-то предполагал, возможно. Сейчас у нас в целом очерченный разговор, но ты реагируешь. То есть музыкант — это тот, кто реагирует на то, что происходит.

Может, у меня такой мистический взгляд, но музыкант в любом случае не главный, не он решает.

В случае с Павлом решает гармония композиции, настроение, текст может подсказывать, как себя вести, какие-то перипетии. А я безличностное ставлю выше, чем личностное. Я не верю, что личность что-то решает. Вот я картины свои пишу —  всегда пишу с натуры, и не я решаю, какой будет картина. Сама картина говорит, как надо действовать. И в музыке у меня такой же подход. Я не думаю, что я сам, Петя Петяев, что-то такое ценное, важное в себе содержу и ещё мне надо иметь какую-то наглость сказать: вот я тут художник что-то придумал. Я ничего не придумал.

— Тем не менее ты как художник в себе соединяешь разные начала, пропускаешь через себя и выдаёшь что-то новое. Другой человек просто не может это повторить. Интересно, как это формируется и разрастается от вас до большого ансамбля.

Петр.
В целом мы никогда не говорим музыкантам, что им играть, и получается достаточно хорошо. Мы работаем с музыкантами высокого уровня, они вносят свой вклад, и этого достаточно без нашего участия. Вот Талалай — мы всё же репетировали песни, он делал какие-то пометки: «Тут надо так сыграть, тут надо так». И мы к нему никогда не лезли. Допустим, песня «Пожарница» — он сам решил, что там он не будет играть «по хету». Он это сам решил. При том он на каждой репетиции играл по-разному, и на записи сыграл вообще иначе, и я не понял, что он там записывал. И он сделал это хорошо, и я не думаю, что это нужно контролировать. Для меня заниматься музыкой импровизационно — это научиться или как-то адаптироваться к тому, что ты не знаешь. И ты не отвечаешь за других участников ансамбля. Музыка говорит сама.

Мы одно время играли с Витьком (Виктор Тихонов), у нас получалось что-то типа краут-рока. Он играл без пауз, меня где-то напрягало, но мы ему не говорили, что не надо так делать. Он так понимал импровизационную музыку. Да, потом мы нашли другого барабанщика, какие-то элементы меняются. В импровизационной музыке так принято. Музыка делается другой не потому, что кто-то что-то решил, а потому, что меняется состав.

Тот же самый Петер Брётцман (Peter Brötzmann) — он всегда как Брётцман, и всё его творчество… меняются коллеги, и поэтому меняется звучание. С одной ритм-секцией получается такой музон, с другой — другой. Не потому, что он так сказал, а потому, что музыканты такие.

Понимаешь? Я за такую тему.

Хотя Паша говорит — одно другому не противоречит. Но я не говорю, что противоречит, а считаю, что это разная музыка. Идеологически. Всё-таки в рок-музыке вы играете песню, вы выходите на сцену и говорите: «У нас есть песня, она крутая!», а тут — «Я не знаю, что у меня есть, давайте посмотрим вместе». Но музыка у нас с Пашей достаточно конкретная, потому что музыканты с нами играют нашу музыку.

Сейчас Ксения (Ксения Савченко) ответит.

Ксения.
Что такое ваша музыка?

Петр.
Я не знаю, как её описать.

Мы выходим из студии — тот же самый состав. У нас просто было такое: вдруг перестаёт играть музыка Петяев-Петяев, и получается — они сыграли просто джаз. Клёво сыграли.

А вот появляемся мы…

Ксения.
Они под запись играли?

Петр.
Да, есть запись. Как раз на альбоме The Assembled.

Мы с Пашей вышли покурить, а все ребята остались — и получился классно исполненный прикольный джаз. Но это не Петяев-Петяев, хотя состав тот же самый.

И вот этот прикол мы наблюдаем, а объяснить его можно по-разному. Он эмпирическим путём выведен.

Все музыканты, которые у нас играют, они не играют такую музыку. Даже вот Витёк (Виктор Коновалов) — он играет в V2 Duo, но вайб получается совершенно другой. 

В творчестве не надо морочиться по поводу самовыражения — это автоматический процесс. Вот какой ты есть, если ты делаешь всё нормально, правильно, в любом случае будешь отражён. Думать: «что я хочу сказать», «что я хочу передать», «что я хочу выразить относительно других участников сцены», «а вот мне нравятся такие-то вот музыканты, мне нравится Rolling Stones или Gentle Giant, и я бы хотел в таком стиле…» — нет!

Пускай музыка решит, что я буду говорить, а я послушаю.

Задача музыканта и художника — соглашаться с тем, что есть, а не вносить своё. Своё мнение будет внесено, но я не верю, что оно значительно.

Творчество — это в любом случае проявление личности, но это проявление безличностного, в первую очередь.

И то, что я пишу в картинах, не имеет никакого отношения к человеку. В своих картинах я пишу всегда одно и то же — пространство, форму и цвет. Всё остальное само получается. Энергия, эмоции, образы — это всё побочный эффект.

Я это так воспринимаю.

Если Паша пишет свои песни и у него там заранее есть какой-то сюжет, он его берёт с натуры, не придумывает из головы. А я концептуально оформляю наши альбомы.

Сначала музыка. Она максимально абстрактна, никто вообще не в курсе, что там есть. Потом — то, что мне интересно, — я к ней подкручиваю.

То есть, если бы я интересовался на момент создания альбома «Безмерное величие» физикой или жизнью муравьёв — это был бы альбом про жизнь муравьёв. Понимаешь?

Но музыка была бы та же самая.

Музыка была записана в конкретный день, ещё в 2023 году, и мы ни с кем не обсуждали, что там будет. Просто пришли и сыграли. Никто особо даже не обращал внимания — что, кто.

Меня вот это в творчестве манит — когда ты не знаешь.

Павел.
У меня была идея самому себе объяснить, что такое фри-джаз, поэтому к этой музыке я подхожу с разных сторон, в том числе со стороны песен.

Петр.
Это странный подход.

Павел.
Почему нет? Тебя может что-то интересовать? Тебя интересует секс — ты такой: надо бы этим заняться! Понимаешь? Это практический интерес.

Петр.
Сейчас бы по###ся!

Павел.
Да!

Петр.
То есть тебя интересуют, как мне кажется, песни, а потом уже фри-джаз!

Павел.
Я считаю, что Петяев-Петяев — это поле для творчества. И в принципе у нас 50/50, и я имею право и песни писать, в том числе.

Петр.
Да! У тебя есть привилегия, которой нет у других музыкантов.

Павел.
Но никто не приносит песни.

Петр.
Я бы их точно не стал рассматривать.

Павел.
Помнишь, у Вани были темы? Пробовали их играть. Но просто как-то не пошло.

Петр.
Да, но тогда был начальный этап, я тогда не был сформирован. Я именно за то, что ты не знаешь. Мне нравится эта тема. Тут нет никакого новаторства. Я не хочу создать какую-то особенную музыку. Мне просто нравится такой тип деятельности. Он мне нравится больше, чем играть песни. И я хотел бы заниматься тем, что мне нравится. В этом весь конфликт.

Павел.
Петяев-Петяев — это коллектив. Тут не всё гладко. Сколько бы мы ни говорили об интуитивной связи — идеального понимания нет.

Сказать, что это какое-то идеальное удовольствие — нет. Мы всё время начинаем что-то пробовать заново…

Ну скажем… у нас пока не было такой возможности, но если мы будем ещё что-то записывать, ещё десять раз соберёмся и будем так же вести себя, как на «Безмерном величии»…

Петр.
Я так и хочу! Считаю, можно тысячу раз так собраться… ничего не хочу добавлять!

Павел.
Я имею в виду: даже в «Безмерном величии» там были проблемы. Например, Максим Беженов — он по-своему понимает фри-джаз.

Петр.
А Максим, кстати, говорил, что для него Петяев-Петяев — это трип. Путешествие. Близко к моему восприятию.

Павел.
Он может что-то своё хотел бы играть. Поэтому отметать какой-то элемент — он нам не подходит, потому что мы пришли тут удовольствие получать… Не получится.

Петр.
Я сам себе противоречу! Я считаю, что имею право давать противоречивую информацию. С одной стороны, я за свободу и «никому ничего не объяснять». С другой стороны, у меня есть плюс-минус чёткий ориентир, и если кто-то ему не соответствует, меня начинает напрягать.

Павел.
Будет честнее так: мы что-то делаем, но сказать, что мы всё контролируем, или сказать, что полностью отдаёмся — нет. Это процесс. Довольно большое место занимает общение с музыкантами. Даже вот вы встретились на концерте, кому-то кто-то что-то сказал, кто-то напрягся, у кого-то свои мысли. Тут не угадаешь. Просто надо делать, пока делается. Ты не избавишься от противоречий.

Петр.
Противоречия — это часть общей картины, которые работают, как и все эти личности. Но главнее что-то другое. Это я так считаю.

Павел.
Я имею в виду, что сказать: «песни противоречат» — нет. Я бы не сказал.

Петр.
Я считаю, что песни у Паши классные. Но Петяев-Петяев — это не песни. Песни — это только потому, что Паша мой брат, и у него есть привилегия.

Я бы всё-таки Павлу рекомендовал — хотя я понимаю, что он совсем другой человек, это я буквально недавно понял — всё, что я говорю, для него не работает. У него другие ценности вообще.

Мне кажется, что Павел мало занимается творчеством. То есть он пишет песни с 2005 года, а первый альбом песен выходит… В 2026, дай бог, выйдет. Это долго.

Павел.
Ты своё сейчас выражаешь. Какая разница, если есть какие-то песни? Какая в этом проблема, я никак не пойму.

Петр.
Песни мне нравятся. Мне не нравится работать над песнями. Мне не нравится приходить на репетиции и разбирать материал. Меня не привлекает идея воспроизведения песен на концертах. И мне кажется, что музыканты… Опять же, можно их спросить. Просто у нас был момент, когда мы стали много заниматься песнями, и Талалай, и Витёк говорили, что им не нравится это направление. А Игорьку норм!

То есть люди — у них есть своя работа, они играют подготовленный материал профессионально в каких-то других проектах. Для них Петяев-Петяев — это в первую очередь возможность играть неподготовленный материал, отдушина.

А тут оказывается — мы приходим, и у нас песни. «Богородицу» мы играли… И я знаю точно — не одному мне это надоело.

И я думаю, что тут другие музыканты пусть слово скажут. Мне кажется, все согласны играть песни, но эпизодически.

Да, мы это сделали, альбом записали. Но Петяев-Петяев для всех в первую очередь — это свободная импровизация. Я в этом убеждён, хотя лично никого не спрашивал.

— А публика?

Петр.

Публика тебе наговорит. Скажут: классные песни. Оксану все любят. Но Оксана и сама может импровизировать без всяких песен. Я терпеть не могу театральность, когда она вносится в импровизационную музыку, но у Оксаны это получается.

Я слушаю музыку, чтобы получить удовольствие. Слушаю рок-музыку и метал. Группу Tool обожаю. Если на стриминг ко мне зайти, у меня Tool будет на первом месте. У них барабанщик не импровизирует никогда. Он классный чувак — Дэнни Кэри (Danny Carey). Он всегда играет партии, которые он придумал в студии.

Я не врубаюсь в эту тему, но и не являюсь профессиональным музыкантом. Я могу играть только собственную музыку, и меня это устраивает. А когда ты играешь песни, ты как будто бы хочешь что-то кроме своего сыграть. Лично для меня это нечестность. Я считаю, что исполнять Пашины песни… моё участие тут не обязательно. Потому что там главное — песни, а не импровизация, которой мы занимаемся и не знаем, что получится. Да, мы сорвёмся в какой-то импровиз, но всё равно главное — это сюжет. «Пожарница» — класс, мне очень нравится. Я и творчески там включился, что-то подумал с аранжировкой. Постпродакшн какой-то там был. Это прикольно. Но не так, как просто не знать, что ты будешь делать в ближайшие минуты.